В апреле 2026 года конгрессмен Джейми Раскин внёс в Палату представителей законопроект о создании Комиссии по способности президента исполнять обязанности. К нему присоединились более 50 содемократов. Несколько недель спустя к этим голосам подключилась республиканка Марджори Тейлор Грин — фигура, которую трудно заподозрить в любви к демократам. Поводом стали посты Дональда Трампа в Truth Social: угрозы уничтожить «целую цивилизацию» в Иране, ругательные тирады в адрес Папы Льва XIV, AI-картинки, на которых сам Трамп изображён в виде Иисуса Христа, требование «полного и окончательного контроля над Гренландией» и четырёхкратное упоминание Гренландии как «Исландии» во время выступления в Давосе.

Сенатор Берни Сандерс назвал последние посты «бредом опасного и психически неуравновешенного человека». Сенатор Крис Мёрфи — «бормотанием человека, потерявшего связь с реальностью». Медицинский аналитик NBC News Вин Гупта заговорил о возможных признаках ранней болезни Альцгеймера или лобно-височной деменции. Демократка Жасмин Крокетт в письме вице-президенту Дж. Д. Вэнсу прямо назвала Трампа «помешанным, вероятно, страдающим от деменции».

Параллельно Раскин потребовал от врача Белого дома провести когнитивное тестирование президента и опубликовать результаты. Ответ пресс-секретаря Белого дома был коротким: «Лёгковесный Джейми Раскин — это представление глупого человека об умном».

Поисковые запросы про 25-ю поправку выросли многократно. Большинство людей при этом не понимают двух вещей: что эта поправка реально может, а чего не может. И где, по мнению специалистов, заканчивается эксцентричное поведение и начинаются клинические признаки.

Этот пост — про прецеденты. Про то, как уже шестьдесят лет в Америке пытаются ответить на вопрос: можно ли отстранить от власти человека, который, возможно, болен. И что говорят психологи и психиатры сейчас, в 2026 году.

Голдуотер, 1964: первая попытка поставить диагноз президенту через журнал

Всё началось не с Трампа. Всё началось в 1964 году с сенатора Барри Голдуотера — республиканского кандидата в президенты от ультраправого крыла партии.

Журнал Fact разослал опрос двенадцати тысячам трёмстам пятидесяти шести американским психиатрам с одним вопросом: «Считаете ли вы, что Барри Голдуотер психологически пригоден занимать пост президента?» Ответили только 2 417. Из них 1 189 публично сказали «нет». Обложка журнала вышла с заголовком: «1 189 психиатров утверждают, что Голдуотер психологически непригоден быть президентом».

Под статьёй врачи разбрасывались диагнозами в адрес человека, которого никто из них в глаза не видел: параноидная шизофрения, нарциссическое расстройство, латентная гомосексуальность, психотическая личность. Один психиатр писал, что у Голдуотера «садомазохистский характер». Другой — что он страдает «тяжёлым параноидным расстройством».

Голдуотер проиграл выборы, но подал в суд за клевету. И выиграл. Профессиональное сообщество получило публичное унижение. Психиатрия как наука выглядела как кружок по политическим интересам.

В 1973 году Американская психиатрическая ассоциация (APA) приняла Аннотацию 7.3 — то, что теперь называют правилом Голдуотера:

Психиатру неэтично давать профессиональное заключение о публичной фигуре, которую он лично не обследовал и от которой не получил согласия на публичное обсуждение.

Это правило действует до сих пор. И именно из-за него вы редко увидите серьёзного психиатра, который в эфире скажет «у Трампа деменция» или «у него нарциссическое расстройство личности». Им официально нельзя.

Никсон, 1973: пьяный президент и ядерные коды

Прецедент номер два — Ричард Никсон в последние месяцы Уотергейта.

К августу 1974 года Никсон был, по свидетельствам приближённых, в состоянии непрерывного эмоционального коллапса. Он плакал, разговаривал с портретами умерших президентов, много пил. Министр обороны Джеймс Шлезингер дал тайный приказ военному руководству: никаких ядерных приказов от президента не исполнять без согласования лично с ним или с госсекретарём Киссинджером. Это был, по сути, неконституционный шаг — но Шлезингер пошёл на него потому, что не доверял психическому состоянию главнокомандующего.

25-ю поправку при этом никто не пытался применить. Никсон сам ушёл — после того как ему стало ясно, что Сенат проголосует за его отстранение по импичменту. То есть систему спасло не существование медицинского механизма, а угроза политического — и личное решение Никсона уйти.

Этот эпизод важен тем, что он впервые поставил вопрос ребром: что делает Америка, если у президента в руках ядерный чемоданчик и при этом он не в себе? Ответа на этот вопрос она не нашла до сих пор.

Рейган, 1987: «он спал на встречах со мной»

Президент Рональд Рейган в свой второй срок начал явно угасать. Через несколько лет после ухода из Белого дома ему официально поставят диагноз — болезнь Альцгеймера.

В 1987 году тогдашний глава аппарата Белого дома Говард Бейкер собрал команду, чтобы оценить, нужно ли применять 25-ю поправку. Несколько советников Рейгана к тому моменту в частных разговорах описывали его как «отсутствующего», «забывающего, кто пришёл на встречу», «спящего во время совещаний». Бейкер провёл ужин с президентом, наблюдал за ним и пришёл к выводу: формально — справляется. Поправку применять не стали.

Через семь лет, в 1994 году, Рейган опубликовал письмо к нации, в котором сообщил о своём диагнозе. Когда именно болезнь началась, точно сказать невозможно — но многие историки сегодня считают, что первые когнитивные симптомы появились ещё в Белом доме.

Урок этого эпизода: близкое окружение президента может видеть проблему, но не имеет инструментов и желания её формализовать. Лоялисты не выносят сор из избы. А по 25-й поправке именно эти лоялисты должны проголосовать за отстранение.

Трамп, первый срок: 27 психиатров пишут книгу — и нарушают этику

В 2017 году вышла книга The Dangerous Case of Donald Trump — сборник эссе двадцати семи психиатров и психологов, которые сознательно нарушили правило Голдуотера. Они писали, что молчание стало моральным выбором, который они больше не могут поддерживать. Среди них — Бэнди Ли из Йельского университета, Роберт Джей Лифтон, Джон Гартнер.

Их аргумент был простой: правило Голдуотера придумано для защиты репутации профессии, но если профессионалы видят опасность, у них есть «обязанность предупредить» — точно так же, как психиатр обязан предупредить полицию, если пациент собирается кого-то убить.

APA отреагировала жёстко. В марте 2017 года ассоциация расширила правило: теперь под запрет попало даже использование психиатрической терминологии в адрес публичных фигур. Слова «нарциссический», «расторможенный», «параноидный» применительно к Трампу теперь приравнивались к нарушению этики.

Бэнди Ли через несколько лет потеряла должность в Йельском университете — официально по другим причинам, но в академическом мире многие связывают это с её публичными комментариями о Трампе. Она подала в суд на университет и проиграла.

Это тот контекст, в котором сегодня высказываются специалисты. Каждый комментарий — это профессиональный риск.

Что говорят психологи прямо сейчас, весной 2026 года

И всё-таки они говорят.

Психиатр Джеф Граммер, открыто называющий себя «анти-MAGA», после серии постов Трампа об Иране заявил: «Здесь широкий дифференциальный диагноз. Это может быть ощущение загнанности и развивающаяся нарциссическая ярость. Это может быть расторможенность. А может быть — просто дрейф в сторону того, кем он на самом деле является».

Травма-терапевт Шэри Ботвин комментирует, что недавние посты и оскорбления в адрес союзников и противников выглядят как проявление глубоко переживаемых нарциссических уязвимостей.

Доктор Вин Гупта, медицинский аналитик NBC, после так называемого «письма Йонасу» (требование Трампом контроля над Гренландией) сказал, что письмо «перешло черту нормального взрослого поведения» и должно было повлечь «более тщательную публичную оценку неврологического состояния». Он прямо упомянул возможные ранние признаки болезни Альцгеймера или лобно-височной деменции.

Что объединяет все эти комментарии: специалисты тщательно избегают формального диагноза. Они говорят о «дифференциальной диагностике», «возможных признаках», «характерных паттернах». Это не научная осторожность ради научной осторожности — это профессиональный самосохранительный язык. Сказать больше — значит потерять лицензию.

При этом физическая сторона тоже вызывает вопросы. В июле 2025 года пресс-секретарь Белого дома Каролин Левитт сообщила, что у президента диагностирована хроническая венозная недостаточность. Бруизы на руках Трампа — крупные синяки, которые он сам объяснял «частыми рукопожатиями» — продолжали появляться все следующие месяцы. В августе 2025 года вице-президент Вэнс заявил, что готов стать президентом, что породило кратковременную волну слухов о серьёзной болезни Трампа.

Концепция, которая часто всплывает в анализе — это так называемое sanewashing («отмывание адекватности»). Журналисты при цитировании речей Трампа склонны выбирать более связные фрагменты, отсеивая бессвязные и спутанные. В результате читатель получает картину более вменяемого человека, чем тот, который реально говорил.

Когда вы видите, как президент за полтора часа выступления четыре раза называет Гренландию Исландией — это не оговорка. Это симптом, который специалисты осторожно называют семантической парафазией — нарушением, при котором человек заменяет одно слово другим, фонетически или семантически близким. Это один из ранних маркеров когнитивного снижения. Подчеркну: это возможный маркер, а не диагноз.

А что насчёт самой 25-й поправки? Может ли она реально сработать?

Короткий ответ: почти наверняка нет. И не потому что Трамп здоров, а потому что механизм построен так, чтобы его было крайне трудно применить.

Раздел 4 поправки требует:

  • Согласия вице-президента. Дж. Д. Вэнс уже неоднократно подтвердил лояльность.
  • Согласия большинства Кабинета министров — то есть людей, которых лично назначил сам Трамп.
  • Если президент возражает (а он возразит), нужны две трети обеих палат Конгресса в течение 21 дня.

За 59 лет существования поправки Раздел 4 не применялся ни разу. Даже когда Никсон явно терял контроль. Даже когда Рейган начал угасать. Даже когда после 6 января 2021 года десятки конгрессменов открыто требовали этого от вице-президента Майка Пенса.

Закон Раскина — попытка обойти первое препятствие. Он предлагает создать независимую комиссию из бывших чиновников и врачей, которая могла бы заменить Кабинет в этой процедуре. Но даже если закон каким-то чудом пройдёт — Трамп его наложит вето, и нужно будет две трети для преодоления вето. Этих голосов нет.

Поэтому вопрос «применят ли 25-ю поправку к Трампу» — почти риторический. Не применят. Это политическое заявление, а не реалистичный механизм.

Но у этого политического заявления есть другая функция: оно публично фиксирует, что десятки законодателей, включая нескольких союзников президента, считают происходящее ненормальным. История запомнит это, даже если сам Трамп досидит до конца срока.

Почему этот разговор касается каждого — даже если вы не американец

Можно отмахнуться: «Это их внутренние разборки». Но история про 25-ю поправку и Трампа поднимает вопросы, которые касаются гораздо более широкой темы. И это та тема, которой посвящён весь этот блог.

Как мы вообще отличаем эксцентричность от расстройства? Кто это решает? По каким признакам?

Когда речь идёт о президенте США — мы видим целую инфраструктуру: правило Голдуотера, врач Белого дома, Конгресс, Кабинет, медиа. Целая страна обсуждает, нормально ли поведение одного человека.

А когда речь идёт о вашем близком? Или о вас самих?

Большинство людей живёт без всякой инфраструктуры. Никто не пишет писем в Конгресс. Никто не созывает комиссию. Если у близкого человека постепенно меняется поведение — становится агрессивнее, путает слова, отдаляется от реальности — обычно семья замечает это слишком поздно. Или замечает, но не знает, что делать.

То же самое внутри собственной головы. Тревога, которая раньше была эпизодической, становится фоном. Раздражительность, которая раньше казалась чертой характера, превращается в ежедневное состояние. Бессонница, которая началась «из-за работы», тянется уже полгода. И никто — никакой Раскин — не приходит и не говорит: «Слушай, тебе нужна оценка».

Граница между «у меня просто плохой период» и «у меня начинается что-то клиническое» обычно не видна изнутри. Её замечают тогда, когда она уже далеко позади.

Что с этим делать в обычной жизни

Несколько вещей, которые показывает история этих прецедентов:

  • Окружение часто видит раньше, чем сам человек. Жена Никсона, советники Рейгана, психиатры в случае Голдуотера — все они замечали что-то задолго до того, как это становилось публичным. Если близкие говорят вам, что в вашем поведении что-то изменилось — это сигнал, который стоит услышать.
  • Профессиональная помощь должна быть доступной, а не геройской. Большинство людей доходят до психотерапевта тогда, когда состояние уже серьёзное. Это не потому что психотерапия — крайняя мера. Это потому что доступ к ней встроен плохо.
  • Самонаблюдение — это навык, а не данность. Способность замечать собственные эмоциональные паттерны, спады, изменения в мышлении — этому учатся. Дневники, регулярные практики саморефлексии, разговоры с собой через структурированные техники. Это работает.
  • Ярлыки и диагнозы — не цель. Цель — функционирование. Может ли человек делать то, что для него важно? Поддерживать отношения? Думать ясно? Спать? Если ответы становятся «нет» — это повод что-то менять, даже если никакого формального диагноза нет.

История с 25-й поправкой показывает: даже у самого могущественного человека на земле нет нормального механизма получения честной оценки своего состояния. Все механизмы — политические, конфликтные, искажённые лояльностью.

У обычного человека таких политических искажений нет. Зато есть свои: страх стигмы, нежелание признавать слабость, привычка терпеть. И эти искажения мешают ничуть не меньше.

Если вы дочитали досюда — скорее всего, вас интересует не только Трамп. История про границу между нормой и расстройством — это история, которая в какой-то момент касается каждого. Своим состоянием. Состоянием близкого человека. Постепенными изменениями, которые трудно заметить вовремя.

NLP Touch — это AI-психолог в кармане, который помогает замечать собственные паттерны до того, как они становятся проблемой. Без диагнозов, без давления, без необходимости куда-то идти и записываться. Просто разговор, в котором AI задаёт правильные вопросы и помогает вам услышать то, что вы давно знали, но не формулировали.

Самый честный механизм отслеживания собственного состояния — это тот, который у вас всегда под рукой.